Дневник коллаборантки Лидии Осиповой (Олимпиады Поляковой) - 9 Января 2015 - Энциклопедия Вторая мировая Война (СССР, Третий рейх)
Приветствую Вас Гость!
Пятница, 09.12.2016, 02:56
Главная | Регистрация | Вход | RSS

Меню сайта

Категории раздела

Облако Тегов

Наш опрос

Какое государство в большей степени виновато в развязывании Второй мировой войны?
Всего ответов: 1306

Форма входа

Галереи

Поиск

Недорогой хостинг

Календарь

«  Январь 2015  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031

Мы Вконтакте

Архив записей

Друзья сайта

Организации
  • Форум молодых Евразийских лидеров
  • Журнал «Евразия Info»
  • Центр дополнительного образования для детей (Детский автогородок)
  • Консалтинговое агентство "Дива"
  • Институт профессионального развития персонала
  • Электронные СМИ
  • Электронный научно-практический журнал «Инноватика в образовании»
  • Научный журнал «Вторая мировая война»
  • Научный журнал «Вопросы профессионального развития персонала»
  • Новостной портал «Arik»
  • Генеалогия
  • Международный дворянский клуб "Szlachta"
  • Международный союз дворянских собраний
  • История
  • Энциклопедия Второй мировой войны
  • Энциклопедия Третьего Рейха
  • Советский Союз во Второй мировой войне
  • Энциклопедия США
  • Allies - Западные союзники
  • Энциклопедия Польши (Второй Польской Республики)
  • Биографии выдающихся исторических личностей
  • Величайшие войны в истории человечества
  • Военная техника и оружие Второй мировой войны
  • Развлечения
  • Виртуальная Речь Посполитая
  • E3R.RU Сериалы онлайн
  • Подручный бездарной Луизы
  • Доски объявлений
  • Доска объявлений
  • Персональные странички
  • Сайт Киселёва А.Г.
  • Статистика


    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0

    Яндекс тИЦ и Rank

    Баннеры

    Анализ сайта PR-CY.ru
    Главная » 2015 » Январь » 9 » Дневник коллаборантки Лидии Осиповой (Олимпиады Поляковой)
    10:10
    Дневник коллаборантки Лидии Осиповой (Олимпиады Поляковой)

    22.06.41. Сегодня сообщили по радио о нападении немцев на нас. Война, повидимому, началась и война настоящая. Неужели приближается наше освобождение? Каковы бы ни были немцы — хуже не будет. Да и что нам до немцев. Жить- то будем без них. У всех такое самочувствие, что вот, наконец, пришло то, чего мы все так долго ждали и на что не смели даже надеяться, но в глубине сознания все же крепко надеялись. Да и, не будь этой надежды, жить было бы невозможно и нечем. А вот победят немцы — сомнений нет. Прости меня, Господи! Я не враг своему народу, своей родине. Не выродок. Но нужно смотреть прямо правде в глаза: мы все, вся Россия, страстно желаем победы врагу, какой бы он там ни был. Этот проклятый строй украл у нас всё, в том числе и чувство патриотизма. 

    28.06.41 Самое поразительное сейчас в жизни населения — это ненормальное молчание о войне. Если же кому и приходится о ней заговаривать, то все стараются отделаться неопределенными междометиями. 

    30.06.41г. Слухи самые невероятные. Началась волна арестов, которые всегда сопровождают крупные и мелкие события нашего существования. Масса людей уже исчезла. Арестованы все «немцы» и прочие «иностранцы». Дикая шпиономания. Население с упоением ловит милиционеров, потому что кто-то пустил удачный слух что немецкие парашютисты переодеты в форму милиционеров. Оно, население, конечно, не всегда уверено в том, что милиционер, которого оно поймало — немецкий парашютист, но не без удовольствия наминает ему бока. Все-таки какое-то публичное выражение гражданских чувств. По слухам, наша армия позорно отступает. 

    05.07.41 Сегодня на площади около дворца парторг дворцовой ячейки Климашевский проводил митинг. Это была не речь, а истерический крик на тему: «Все как один на рытье противотанковых окопов!» «Не сдадим врагу ни одного нашего дома, ни одного завода, ни одного учреждения — всё сожжем сами», — отсюда слушатели сделали вывод, что врага ждут и к нам, и довольно скоро. При призыве: «все как один на работы по обороне» — слушатели, как по команде, стали придвигаться к воротам поближе, боясь как бы они не захлопнулись и всех не погнали бы на окопы прямо с площади. Потому ли, что на митинге были главным образом, старики и дети, или потому, что начальство не догадалось вызвать «бурный и неудержимый энтузиазм», ворота не захлопнулись. Еще не успел оратор докричать последних лозунгов, как все собрались занимать очереди у продуктовых магазинов. В течение получаса весь недельный рацион магазинов был расхватан. 

    11.07.41 Многие убегают в Ленинград, боясь, что бои за него будут разыгрываться в его окрестностях. Да и рассчитывают, что там безопаснее будет пересидеть самый боевой период. А также боятся, что немцы придут туда раньше, чем к нам. «Убегают» — потому, что ездить туда уже нельзя без специальных пропусков. На железных дорогах несусветная неразбериха. Из Ленинграда многие учреждении эвакуируются, но население из него не выпускают. Нас уже бомбят. Правда, всё пока военные объекты. Ленинград же, говорят, бомбят ежедневно. На днях с нами был такой, весьма характерный для нашей жизни, анекдот: началась воздушная тревога. Мы зашли в подворотню. Дом старинной постройки, так что это была даже и не подворотня, а глубокий каменный коридор. Стоим. Подходит к нам дворник и приказывает перейти в маленький деревянный сарайчик во дворе. На наше замечание, что здесь от бомб безопаснее, он ответил : «Не бомбы надо бояться, а начальства». И категорически потребовал, чтобы мы перешли в сарайчик. Против такого резона не попрешь, мы перешли в сарайчик. И так-то вся наша жизнь проходит под страхом начальства, которое, конечно же, страшнее всякой бомбежки и бьет без промаха.

    15.07.41 Новая беда на нашу голову. Все домашние хозяйки и неработающие взрослые должны ежедневно слушать «доклады» наших женоргов о текущем моменте. «Доклады» эти сводятся к довольно безграмотному чтению газет. Никаких комментариев и никаких вопросов не полагается. То, что каждая из нас может сама прочесть за четверть часа, мы должны слушать целый час. Господи, когда же все это кончится! 

    24.07.41 Очень красивы противовоздушные заграждения, которые каждый вечер поднимают над городом. Как огромные серебряные рыбы плавают в вечернем воздухе. Бомбят, а нам не страшно. Бомбы-то освободительные. И так думают и чувствуют все. Никто не боится бомб.

    07.08.41 Сегодня мои именины, и к нам приехали из Ленинграда Ната и Толя. Я была этим чрезвычайно тронута. Хотя мы и росли вместе, но все же приехать в такое время! Они рассказывали, как Ната и младший брат Вася ездили на рытье окопов в Малую Вишеру. Нату мобилизовали, а Вася поехал с целью как-нибудь оттуда ее вызволить. И им это удалось. У Наты после тифа тромбоз ноги. Но доктор сказал, что если ее освободить от окопных работ, то он должен и всех остальных освободить, кого он обязан посылать на эти проклятые работы. Все эти медицинские комиссии одно издевательство. По дороге на работы на какой-то станции они попали в сильную бомбежку, от которой прятались в подвалах ГПУ. Чины этого милого учреждения были с ними весьма любезны и милы. Вася говорит — это потому, что в практике сего учреждения за все время его существования в первый раз граждане пришли в него добровольно. Проводили их на вокзал. Коля печально оказал: «Может быть больше не увидимся. Или вас немцы займут раньше, а нас куда-нибудь угонят, или наоборот». Стало очень печально. Почему-то ни у кого не является мысли, что ведь это же война, и с ними и нами могут случиться всякие ужасы. Есть только боязнь не попасть к немцам.

    10.08.41 Муж Нины Федоровны, брат и многие другие идут добровольцами на фронт. Это отнюдь не энтузиазм, а расчет. Семьям добровольцев обеспечивается довольно большое пособие, а мобилизуют все равно не через неделю, так через две. Вот люди и спешат в «добровольцы». Власть делает из этого пропагандную шумиху. И волки сыты, и овцы, если не сыты, то все же имеют какой-то профит. 

    12.08.41 Опять бомбили аэродром. Две бомбы попали в Александровский парк. Пока бомбят очень аккуратно: только военные объекты. О Ленинграде слухи всё нелепее и чудовищнее. Говорят шепотком, что никого из него не выпускают. Что он обречен быть «крепостью и оплотом народного духа против фашистских агрессоров». Что биться за него будут «до последнего вздоха», а в то же время, что в нем крошечный гарнизон и что население должно само, своими силами отстаивать этот «оплот». Если все эти слухи и вздор, то они очень показательны для настроения населения. Пережила момент страшнее бомбежки. Пишу я свои заметочки и вдруг слышу за собой какое-то сопение. Оглядываюсь, а это за спиной стоит Катя Мамонтова и старается прочесть, что я написала. Хорошо, что она была слишком ленивая и не научилась читать по-писаному как следует. Учить же грамоте я ее начала, чтобы как- нибудь от нее избавиться. Повадилась она ходить ко мне каждый день и торчала часами. Конечно, она имела задание. Но мне-то от этого не легче. И вот я и предложила ей заниматься с нею русским языком, так как она почти не умела читать. Отказаться от «товарищеской помощи» она не посмела - а вдруг и я сексот? А мне таким образом насчитывается общественный капитал, и я оправдывала свою защитную репутацию «общественницы». Как только она припирается — я сейчас же за уроки. Почти совсем отвадила. И вот она спрашивает: «Что это вы пишете?» 
    — Да свои приходы и расходы, Катя. 
    — Ну, какие уж теперь приходы и расходы? Скоро все магазины будут даром раздавать.
    — Чепуха, и как вы, комсомолка, а верите всем этим бабьим сплетням. 
    — И ничего не бабьи сплетни. Нам сам секретарь говорил. Только это военный секрет и вы никому не говорите. 
    — А раз секрет, зачем же вы мне-то сказали? 
    — Ну, вы своя! 
    — Все равно. А приходы и расходы я всегда записываю. Вы это хорошо знаете. Я так привыкла. 
    Записочки эти придется теперь вести по вечерам. Запираться днем — тоже вызовет подозрение, а все катьки всегда влезают без стука. А это тебе не приход с расходам, а вернейший способ вывести самих себя в расход. Писать же их ни за что не перестану. Такое счастье — отдыхать за ними. И, может быть, будущему историку освобожденного русского народа они послужат как живой и достоверный материал. 

    13.08.41 Вчера один летчик, пообедав в столовой аэродрома, сказал кассирше: «А теперь полетим бомбить врата на его территории в. . . Сиверской». Отсюда узнали, что Сиверская занята немцами. 'Когда же они придут к нам? И придут ли? Последние часы перед выходом из тюрьмы всегда самые тяжелые. Ленинград окружают, но к нему не приступают. Попадем ли мы в число городов окружения, или останемся у нашей дорогой и любимой власти? 

    14.08.41 Вчера прибегал из Ленинграда студент, сын соседей, Боря. Принес нам приветы от Наты и братьев. Звал нас с собой в Ленинград. Знает место, где можно пробраться, не нарвавшись на милицию. В Ленинграде говорят, что бои за него будут именно в нашем районе, и от Пушкина и «угольков не останется». Мы никуда не пойдем. Неизвестно, как будет со снабжением Ленинграда, а жить придется без прописки. Навязывать себя кому-нибудь в нахлебники — не подходит, да и подвести тех, у кого будем жить, весьма даже возможно. Проверки-то, конечно, будут, да и шпиономания принимает всё более чудовищные размеры. Да и не верю я, чтобы мы вот так глупо погибли перед самым освобождением.

    15.08.41 ...Стелла говорит, что сейчас очень сильны антисемитские настроения. Мы не замечали. Но понятно, что ей, как еврейке, это больше бросается в глаза. Такой противный осадок на душе. Никакого антисемитизма или антикитаизма в русском народе нет, есть только антикоммунизм... И какой может быть антисемитизм, если мы страдаем с евреями от одних и тех же причин. 

    17.08.41 Объявлена общая эвакуация женщин и детей. Работает эвакуационное бюро. С необычайной отчетливостью наметилась грань между «пораженцами» и «патриотами». «Патриоты» стремятся эвакуироваться как можно скорее, а вторые, вроде нас, стараются всеми способами спрятаться от эвакуации. Да и прямой здравый смысл говорит за то, что «плановая эвакуация» опаснее войны и боев. От этого еще есть какая-то надежда спастись, а первая бьет без промаха. 

    18.08.41 Над. Владимировна устроилась в испанский детдом воспитательницей и будет с ним эвакуироваться. Ну, ей-то прямой смысл. Трое детей, причем младшим двум вместе четыре года. Муж еврей и, хотя он сейчас в концлагере, а все же, кто его знает. Да и у них у всех ненависть к немцам за их антисемитизм. Если бы это были англичане или какая-нибудь еще безобидная нация, конечно, и они остались бы. Советского патриотизма и в этой семье нет. Да и у всех. Есть еще ненависть и боязнь немцев. Конечно, Гитлер не такой уж зверь как его малюет наша пропаганда и до нашего дорогого и любимого ему никогда не дойти и не всех же евреев «поголовно» он уничтожает, но, вероятно, какие- то ограничения для них будут, и это противно. Но замечательно то, что все ...жалелыцики евреев в Германии или негров в Америке или индусов в Индии никогда не помнят о своем русском раскулаченном мужике, которого на глазах вымаривали как таракана. 
    Тем не менее не все евреи верили. От многих евреев мы слышим такое: «Зачем мы будем куда-то уходить. Ну, посадят, может быть на какое-то время в лагеря, а потом и выпустят. Хуже, чем сейчас, не будет». И люди остаются. 
    Среди населения антисемитские настроения все же прорываются. От призывников можно услышать «идем жидов защищать». Самое же показательное, что эти высказывания не вызывают никакого отпора ни от властей, ни от партийцев. «Не замечают». Впечатление такое, что нашему дорогому и любимому зачем то нужно развязать антисемитские настроения у черни...Эти высказывания инспирируются сверху. Может быть мы ошибаемся, но очень на то похоже. 

    23.08.41 Вчера сильно бомбили Алексаидровку. Одна бомба упала в Александровском парке, около «Слонов». 
    В Александровском парке есть, вернее — был «Китайский театр». Совершеннейшая драгоценность. В нем было «фарфоровое фойе» производства Императорского фарфорового завода. Равного ему не было в мире. Знаменит он был также и своими старинными китайскими лаками, которыми были отделаны ложи. С началом войны в театре был молниеносно устроен госпиталь, который на днях также молниеносно был эвакуирован. А вчера ночью этот театр загорелся... Когда городская и дворцовая пожарные команды прибыли на место тушить пожар, то наткнулись на оцепление милиции, которая никому не позволяла подойти близко к месту пожара. Так он и сгорел. А утром в местной газете была истерическая статья на тему: «немецкие зверства». «Немцы знали по опознавательным знакам, что в театре госпиталь, и потому его и разбомбили. Много наших героических борцов сгорело!» Какое презрение к населению. Половина города знала, что госпиталь эвакуирован. Весь город знал, что никакой бомбежки близко не было. Но население все это восприняло совершенно равнодушно. Привыкли!

    24.08.41 С питанием всё труднее. Запасов, конечно, ни у кого нет. Все воруем картошку на огородах. Предполагается, что эти огороды эвакуированнык, но где же там ночью разобраться. За керосином очереди фантастические и все больше нужно изворотливости, чтобы иэбегать милиции. Дворцы и учреждения эвакуируются. Статуи в парках зарывают в землю. Из этого дорогая и любимая власть тоже ухитрилась сделать ловушку для населения; «военная тайна». Конспирация такова: дня за два роют «могилы» и ставят около деревянные башни с цепями. Башня стоит дня два-три, и все безнаказанно могут ходить мимо них. После начинаются «похороны». Жители Софии никогда не знают о дне похорон, а ходить через парки гораздо ближе к вокзалу, чем по улицам. И вот спешит человек к вокзалу на поезд или на службу здесь же, в городе, пройдет почти всю дорогу, а потом его поворачивают обратно. Никакие уговоры не помогают. 

    В нашей квартире радостное событие. Катька записалась на эвакуацию. Исчезла вместе с потомством. Прекратились шпионство, матерщина и прочие безобразия. Она исчезла потому, что всех комсомолок гонят на рытье окопов. Детей отбирают в детдома. Девочку ей никак не жалко, но работать она предпочитает с солдатами по ночам. Теперь в нашей квартире закрылся публичный дом. Какая разница: Тося тоже комсомолка, тоже с ребенком, тоже без мужа. Но какая прекрасная мать и соседка. А вот Катька. . . Рытье окопов начинает принимать размеры настоящего народного бедствия. Всё население, непригодное в военной службе, все школьники старших классов и все полутрудоспоообные женщины мобилизованы на рытье противотанковых рвов, которые должны окружить «неприступным поясом Ленинград по радиусу в 50 километров». Творчество военного гения Ворошилова. Граждане воспрянули духом: значит немцев ждут к Ленинграду и скоро, судя по темпам, которые требуются от автогробокопателей, как их уже окрестило население. Скептики утверждают, что эти египетские работы придуманы специально для того, чтобы население не вздумало повторить петроградской истории в первую мировую войну. Правительство не доверяет населению и боится бунтов. А тут, во-первых, надзор за этим населением значительно облегчается, а, во-вторых, условия работы, в какие оно поставлено, отнюдь не способствуют проявлению каких-либо посторонних мыслей. На некоторых участках, гл. обр. на которых работают школьники, дело поставлено еще сносно. На всех же прочих ничуть не лучше, чем в лагерях. По теперешней жаре нет не только кипяченой, но и никакой воды. Нет помещений или палаток, и люди спят на голой земле, часто в болотах. Нет почти никакого питания. «Все должны привозить с собой». А что можно привезти на две недели при нашем снабжении? Говорят, что немцы расстреливают копателей пулеметами с самолетов.

    25.08.41 Сегодня уехал на рытье окопов Борис Николаевич. У него тяжелый порок сердца. На войну не взяли, а на окопы взяли. А тяжелая работа дли него хуже войны. 

    26.08.41 Сегодня все копаем противовоздушные щели. По состоянию здоровья я не подлежу никакой мобилизации. Но чтобы получить увольнительную записку, я должна итти в амбулаторию и проделать все формальности «в общем порядке», т. е. простоять в очереди несколько часов. И хотя врач, который освобождает от работ наш район, ежедневно бывает у меня для лечения, — она не может выписать эту увольнительную дома. Я не пошла в больницу, а пошла на работу. Это все же легче. Таскаю доски, отгребаю землю. Вообще — ковыряюсь. Да и противно сидеть дома, когда все отбывают каторгу. Наша щель в Пушкинском садике. Всё время воздушные тревоги. Но бомбят пока только аэродром. По радио непрерывные сообщения о победе над немцами «части боевого командира такого- то». Ни названия, ни местности, ни даже направления. А бомбежки всё ближе и чаще. Женщины с детьми и старики, которых направили на эвакуацию, вот уже пятый день сидят на площади перед вокзалом. Поездов нет, но отлучаться на квартиры нельзя. Окружены милицией. Воды нет никакой, но зато есть плакаты: «пейте только кипяченую воду». Говорят, что установлены два случая дизентерии у детей. Ночью шел дождь. Все вымокли. Дети кашляют. Поезда иногда подаются, но на них попадают только парт- и ответработники. Попытались было некоторые женщины организовать передачу кипяченой воды и горячей пищи детям, — запретили: советские граждане не нуждаются в частной благотворительности. О них заботится государство.

    По этому поводу я, совершенно откровенно и безо всяких фиговых листков и умолчаний, поругалисъ с М. Н., моим врачом. Ее муж сейчас является секретарем ячейки эвакуационного бюро. Воды нет, а вот ячейка уже готова. Конечно, ничего из моей руготни не вышло. Господи, когда же наконец придут немцы и прекратят этот бедлам. Ужасные вещи рассказывала нам сегодня О. Г., которая убежала из больницы в одном платье, случайно не сданном в камеру хранения. Белье, туфли, пальто осталось там. Самое же страшное это то, что паспорт остался в канцелярии больницы. Пришел приказ об эвакуации больных и всей больницы. Немедленно оказались запертыми все входы и больных стали грузить на грузовики. Кого в одежде больницы, кого только в белье. Тяжелых больных и недавно оперированных клали на дно, а легко больные и выздоравливающие должны были стоять у бортов. Никакие просьбы больных отпустить их домой не помогали. Несколько человек, в том числе и О. Г. (после операции аппендицита) перелезли через забор заднего двора и сбежали. В результате такой гимнастики у О. Г. разошлись швы, но она боится позвать врача, чтобы ее не обвинили в «дезертирстве». (До чего же все-таки можно довести человека! Ушла из больницы — дезертир). Страшно волнуется из-за паспорта. Мы ее успокаиваем, что всё это чепуха, сейчас нашему заботливому правительству не до паспортов. Бомбят все сильнее и сильнее. 

    28.08.41 Сегодня мимо нашего дома проехал грузовик, наполненный старыми табуретами, вешалками и прочей рухлядью. По-видимому, эвакуируется какая-то пошивочная и директор ответственен за «инвентарь». И в то же время из Ленинграда непрерывно движется толпа людей с детскими колясочками и тележками. Для ник транспорта нет, как не было его и для мастериц этой самой мастерской. Люди ищут спасения по-своему. Одни пробираются тайком в Ленинград, другие, тоже тайком, из него бегут. .Все это «своими силами», своим разумением. Из Ленинграда никакой официальной эвакуации нет. Но учреждения, инвентарь и оборудование вывозятся. А люди должны сидеть на месте. Говорят, что около Вишеры, милиция приказала вот таким вот пешеходным эвакуантам вернуться обратно. Это более ста километров! Бомбят где-то очень близко. Сидим на полу и . . . играем в «слова»!

    29.08.41 Фронт катастрофически приближается. Мы решили никуда не уходить из города. Несколько боевых дней пересидим или в подвалах или в щели. Благо М. Ф. зовет в свою санаторию. Здесь хоть какая-то надежда на спасение и освобождение А уйти, как теперь говорят, «на эвакуацию» гибель по плану обеспечена. Да и от надежды попасть под «немца» уходить нам никак невозможно. Как принимают беженцев, мы уже наслышаны. Некоторые уходят потому, что боятся фронта: убьют, искалечат. Но ни один поезд с беженцами не избегает бомбежки, потому что «дорогое правительство» ко всем санитарным и беженским поездам прицепляет воинские эшелоны в надежде, что немцы этих поездов бомбить не будут. А м. б. — чтобы напугать население и приостановить беженскую волну. Ни жить беженцам негде, ни кормить нас нечем. А потом в газетах и по радио сообщают «о немецких зверствах». Как после этого поверить, что это немцы уничтожают поголовно русское население? 
    А как приятно, наконец, написать такое! Правда, это еще кукиш в кармане, но не будь войны, я бы никогда не посмела этот кукиш показать. А сейчас необычайно острое ощущение, что все идет под занавес. Да и у «бдителей» сильно трясутся поджилки и бдительность сильно потускнела. 

    30.08.41 Сегодня милиция раздавала бесплатно соль населению. С каким удовольствием это делалось. Все молчали, но было совершенно ясно, что все, в том числе и милиционеры радуются. Милиционеры, в конце концов, тоже население. И никакой толкотни не было. Добровольцы помогали насыпать мешочки, все проходило удивительно гладко и ... при полном молчании. «Как в церкви», — сказал какой-то дядька. И, правда, было похоже.
    Вчера немцы сбросили листовки с предупреждением, что будут бомбить привокзальный район. Несмотря на все кары, которыми грозили за прочтение листовок, листовки всё же были прочтены. Некоторые хотели уйти из домов. Но район был оцеплен милицией, и не только никто не смел выселиться, но даже и за хлебом не пускали. Под угрозой пристрелить на месте. Посмотрим, будут ли бомбить этот район. 

    01.09.41 Бомбили и зверски! И бомбили, как обещали, только привокзальный район и вдоль железной дороги на Павловск. Да еще и наш около аэродрома, который бомбят всегда. У нас только двое легко раненых, а там, говорят, сотни. Ну, не сотни, но и десятка вполне достаточно. А ведь этих жертв можно было бы избежать...

    02.09.41 К нам во двор заехали какие-то военные машины, опасаясь от артиллерийского обстрела, начавшегося сегодня с ночи. Публика просто места себе не находит. С одной стороны, от радости, что уже скоро немцы придут сюда, а с другой — от страха. Снаряды маленькие. Знатоки говорят, что обстрел производится большими танками. Стрельба довольно интенсивная, и снаряды густо ложатся по городу. И все же стрельба совсем не производит впечатления большого боя. Поэтому было странно слышать, как шофер одной машины с большим почтением повторял: «И где он, гад, столько снарядов берет. Жарит и жарит». Если это вызывает такую реакцию у военных, то что же будет, когда начнутся настоящие бои? Пожилой офицер, который был начальником отряда, разговаривал с нами с большим и заметным напряжением. Видно было, что он боялся, что мы начнем расспрашивать о положении на фронте или его комментировать. А чего уж там расспрашивать или комментировать, когда и так всё ясно. Скоро конец! 
    На прощанье он нам посоветовал выбираться из нашего района куда-нибудь подальше. Оказал, что он самый опасный в случае боев за город. Пойдем в щель!

    03.09.41 Вчера вечером переселились в щель, потому что стрельба очень заметно усилилась. Бежали под огнем. Добежали благополучно, если не считать порезанных подошв на башмаках, так как вся улица сплошь покрыта битым стеклом. М. Ф. оставлена в санатории «за коменданта». Коля зачислен к ней в дворники, иначе он не смог бы попасть в щель. Меня приняли, как старую служащую. И то одна баба подняла было хай: «Как строили, так их никого не видать было, а как спасаться, так они тут». Ее утихомирили...
    Щель наша замечательная: сухая, чистая, с электричеством и уборными. Над головой три наката бревен с землей. Для себя строили! Чуть не забыла, а записать надо. Интересно: дня за два до нашего переселения сюда мы как-то пошли вечером к С. М. Задержались до темна. Началась стрельба, и они оставили нас ночевать у себя. У них живет писательница Н. Ф. Мы с нею просидели всю ночь и проговорили. Было уже всем ясно, что большевики кончаются. Она бегала всё время из своей комнаты на помойку соседнего двора с охапками красных томов Ленина. 

    Помойка — во дворе у гр. Толстого. Дом свой он передал для дома отдыха Союзу Писателей. Нет, даже не для дома отдыха, а для «Дома Творчества». Для разной писательской мелкоты, которая живет не в особняках, как сам Толстой, а по комнатам и коммунальным квартирам. Условия для «творчества» не совсем подходящие. Вот им и предоставляется право за плату в 400 руб. в месяц иметь «условия». Н. Ф. жила рядом с ними, в крошечной комнатушке, со своей дочкой. У Над. Вл. двое маленьких детей за стенками, собака, кошка, Марк, непрерывный поток различного люда. Гвалт в квартире перманентный. Но у нее не было 400 р., чтобы заплатить за «творческие условия». Завидовала она соседям к ненавидела их люто. И вот теперь со сладострастием она бросала в помойку этого «Дома творчества» компрометирующие красные тома. Правда, месть была платоническая, потому что все творцы давно разбежались. Судьба Н. Ф. очень интересна и характерна для многих наших женщин. Муж ее был редактором большой краевой газеты, т. е. значит, партийцем. Сама она была сотрудником этой газеты. Во время ежовщины мужа ее расстреляли, ее немедленно выгнали со службы и из ее прекрасной квартиры. С двумя сыновьями. Дочка жила в это время со своим отцом, первым мужем Н. Ф., в Ленинграде. Ей пришлось без документов бежать в деревню к матери и там как-то спасаться. После того, как стали расстреливать тех, кто расстрелял ее мужа, ей позволили вернуться к жизни и ехать, куда она хочет. Она выбрала Ленинград и приехала к мужу с дочкой. Но по какой-то странной случайности стала жить не с ним, а с его братом, и дочка называет обоих, и отца и дядю: «папа». Здравомыслящему человеку все это понять не так-то легко, но партийная этика породила много таких уродливостей. 

    Н. Ф. написала какую-то колхозную пьесу и получила за нее премию в 10.000 р. Ждала она этих денег страстно, потому что живет она теперь совершенно по-нищенски. Ни белья, ни платья, ни посуды. И вот началась война, и из банка выдают только по 200 р. в месяц. Во-первых, ничего на эти деньги сделать нельзя, а во- вторых — банки поразбежались. Вот и еще раз подтвердилось наше правило — не верь советской власти. Никогда и ни копейки не держи в банке. 
    Таская на помойку сочинения величайшего гения, Н. Ф. забегала к нам перекурить и поговорить. Жаловалась на свою судьбу и . . . на советскую власть. Значит, дела этой самой власти очень неважные: Н. Ф. не из тех, кто поддается эмоциям. Не такое она получила воспитание, сначала на вершинах партийной лестницы, а потом на ее низах. Все эти переживания в духе «солнечной конституции» сделали ее абсолютно циничной, не верящей ни в коммунистический чох, ни в идеалистический сон. Забавно ее наблюдать. Немцев-то ей, конечно, есть чего опасаться: жена трех евреев, дочка полуеврейка. У самой рыльце в коммунистическом пушку...

    05.09.41 Сегодня наша замечательная газета уже не вышла. Еды всё меньше. Питаемся исключительно картошкой, за которой бегаем на огороды в перерывах между стрельбой. Варим ее в подвалах санатория. Стрельба всё ближе и чаше и, пока картошку сваришь, сто раз из тебя душа выскочит. М. Ф. и Николай ведут себя так, как будто бы это не стрельба снарядами по их головам, а веселый фейерверк. Самые странные наши переживания теперь — ночные пожары. Обычно, пожар — это много людей и шуму. Теперь же абсолютная тишина и только треск пламени, еще больше подчеркивающий тишину. Населению с наступлением темноты запрещено покидать жилища под страхом пристрела на месте. Дежурят уже теперь не милиционеры, а военные патрули. Говорят, что эта мера вызвана тем, что в привокзальном районе нашли двух зарезанных милиционеров. 

    09.09.41 Дни походят один на другой. Совершенно отрезаны от города и не знаем, что делается на свете. С нами сидят и Ивановы- Разумники. Его жена работала у меня счетоводом и была, если это только возможно, счетным работником еще хуже меня. Он был в ссылке и вернулся перед самой войной. Квартира у них во дворе санатория. Теперь сидим все вместе в щели. Ив. - Раз. очень помогает не бояться. Как только начинается сильная стрельба по нашему участку, он начинает делиться своими литературными воспоминаниями. А так как он был близок почти со всеми символистами, акмеистами и представителями многих других литературных течений, то его рассказы очень интересны. А рассказывает он необыкновенно увлекательно (не дай, Бог, если ему не удастся выскочить из теперешней переделки и все его воспоминания пропадут). Или читает нам свои и чужие стихи, которых он помнит великое множество. Или Коля пускается в какой-нибудь исторический экскурс. И мы совершенно забываем, что ежесекундно мажет упасть снаряд прямо на наше литературное общество и от нас и мокренько не останется. Сидеть здесь было бы очень интересно, если бы не так тесно, особенно по ночам. Здесь мы начинаем уже ощущать первое едва уловимое приближение свободы. Так как публика с нами сидит почти сплошь неинтеллигентная, то она смотрит на нас как на каких-то полуумных, «малохольных», которые, вместо того, чтобы корчиться от страха, занимаются идиотскими и малопонятными «стишками». Мы же можем говорить и говорим уже много такого, чего до войны и в щели ни за что не сказали бы ни во сне, ни в пьяном виде полузнакомым людям. Это — как в тюрьме, когда удается хоть в щелочку подышать свежим воздухом. Дневник свой я пишу уже совершенно открыто. Никого это не интересует. Бдительность отсутствует в теперешнем нашем обиходе. 

    10.09.41 Электричество погасло. То ли станция сгорела, то ли все разбежались. Стало грустно. Труднее всего мне выносить темноту. Лучше голод и холод. Зажигаем, когда необходимо, свечи, но ненадолго, потому что мало воздуху. Вентиляционные трубы чем-то забиты. Уже два дня курим перед дверью по очереди. Открывать двери можно только на очень короткое время из-за стрельбы. Что-то большое упало на соседний с нами зигзаг. Потолок прогнулся. Там никого нет. Это наша нейтральная зона. В третьем зигзаге сидит одна сестра милосердия со своим больным мужем и дочкой. Очень милая семья, но мы с ними мало общаемся, потому что у них имеется свой отдельный выход. Едим только хлеб с водой в очень ограниченном количестве. Экскурсии за картошкой пришлось прекратить из-за стрельбы. Вода из противопожарного пруда. Быть у нас тифу и дизентерии. Вода грязная и вонючая. Снарядами разбило дом во дворе. Боли мои начинают уже очень усиливаться. Но я все же никак не ожидала, что буду таким молодцом, как до сих пор. 

    11.09.41 Сегодня стрельба тише. Вылезли во двор. На нашей щели лежат: телеграфный столб, принесенный с улицы, беседка, принесенная из сада. На зигзаге, что прогнулся, — воронка от снаряда. Вот так щелочка. Хотя снаряды и маленькие, а все же. Вот так строили! А если нас здесь засыпет, то никто и не узнает, так как мы почти за городом и вокруг нет никого, кроме нас. Так и будем лежать до победы. Но страха нет. 
    Сготовили обед в кухне санатория: фасоль, вареная картошка и морковка. Даже было немного жира. Налопались чудо как. И помылись. Проветрили щель. Сейчас опять началась жестокая стрельба. Я сегодня поругалась в прах с М. Ф. С самого начала войны во всех учреждениях введены круглосуточные дежурства служащих. В санатории сеичас дежурят по 12 часов по очереди наши «дворники» Коля и еще один старик. Дежурство состоит в сидении около калитки. Они должны проверять документы у приходящих. Но вот уже неделя, как никто не приходит. Нет также и никаких «контролеров». Все поразбежались. А придумано это всё, видите ли, затем, чтобы никакие враги не могли притти и устроить «диверсии». Это — в женском туберкулезном санатории на 40 коек! Вольных, конечно, уже давно нет. Нет и никакого начальства. Только М. Ф., несколько сиделок, кучер, пара сестер и мы. Потом понабилось и еще какого-то непринадлежащего народу. И вот эти двое несчастных должны сидеть у ворот в деревянной будке. М. Ф., как комендант, должна отвечать «за порядок». А она очень трусит, и трусит именно «не бомб, а начальства» . Коля всегда просится в ночные дежурства и прекрасно спит в будке. У него непостижимая способность спать под стрельбу, как под дождь. Только крепче спит. И спать в будке, конечно, невпример удобнее, чем в щели, где мы лежим вплотную друг к другу и не можем повернуться всю ночь. Так что бедра и ребра сводят судороги. Но на днях снарядами разбило домик, у которого проходная, и у меня теперь души нет, когда Коля на дежурстве. С сегодняшнего дня эти дурацкие дежурства прекращаются, калитка заколачивается наглухо, а если кому приспичит выйти или войти, то он может это прекрасно проделать через . . . громадные дыры в заборе, которые мы же и проделали, когда разбирали забор на помост у пруда и на дрова. 

    Нельзя представить большего идиотизма, как заставлять людей рисковать жизнью из-за дырявых заборов. Коля говорит: «чистейший фикционализм». Он составил цельную и продуманную теорию насчет большевистских фикций. Как будет жалко, если эта теория умрет вместе с ним, не дождавшись возможности оглашения. Да мало ли еще каких теорий у нас имеется! И не у нас одних. Есть еще и кроме нас много умных людей в России. Только бы свободы дождаться. А то — мир «ужаснется», когда мы выступим на мировую арену со своим свободным творчеством. Ведь сейчас все лучшее: наука, литература, искусство — всё лежит под спудом и дожидается своего времени. И неужели же это время почти уже пришло? Дух захватывает! Одних непечатающихся прекрасных поэтов скольких мы знаем!

    Категория: Дневник коллаборантки Лидии Осиповой | Просмотров: 700 | Добавил: defaultNick | Теги: Олимпиады Поляковой, Лидии Осиповой, коллаборантки, дневник | Рейтинг: 2.0/2
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]